Я, как и обычно, подбрасывала
рукой лимон, время от времени нюхая его. С паузами в такт тем мгновениям,
когда лимон находился в воздухе, я прошептала сестре:
- Этот наяву здоров, а во сне болен. Словно услышав, он пробормотал под
нос:
- Болезнь всегда старше здоровья! - и лишь после этого обратился к нам:
- Bonjour mesdames. Чем могу вам служить?
- Неизреченный мой, дай мне крылья! - потребовала я.
Вот это та самая единственная фраза, которую я помню из Павича.
Его слова, как древние заклинания: подчиняются только господину, и уж никак
не досужим гостям, сунувшим нос в пыльные пергаменты. Но силу от них нельзя не
почувствовать. И почувствовать себя в плену этой силы.
Его книги невероятные. Это книги, по сути, не должны бы существовать. Они
вопреки. Таких историй не бывает. По крайней мере, тут. Они из приграничья миров,
из судьбокрёстков, спутанных как забытые нитки для вышивки.
И да, невыразимые. Их невозможно пересказать. Их надо только читать, причем
желательно во сне, настольно они не от мира сего, или наоборот: настолько
глубоко их корни, что по верхам ничего не видать. Их невозможно понять. Их
можно только чувствовать.
Это волшебство, концентрированное, и изложенное текстом.
Кружево-мереживо, которое не как нитка Ариадны, выводящая
из лабиринта, нет, оно только уводит куда-то дальше и выше, выводит за грани.
И что там, куда идешь?
Минотавр?.. Выход? Вход..?
( Сам автор о своих текстах... )
Павич не был моим любимым писателем.
Я сомневаюсь, что во время своих прогулок нашла
хоть малую толику, что причудливая головоломка в итоге выдала мне узор..
Но мои крылья—они и благодаря ему тоже.
В любом случае читать такую толстую книгу означает долго
оставаться в одиночестве. Долго оставаться без того, что вам необходимо, потому
что чтение в четыре руки еще как-то не принято. Из-за этого писателя гложет
совесть, и он пытается искупить свою вину. Пусть та прекрасная особа с быстрыми
глазами и ленивыми волосами, которая почувствует себя одинокой, читая этот
словарь и пробегая сквозь свой страх, как через темную комнату, знает, что ей
следует сделать следующее. Со словарем под мышкой в полдень первой среды месяца
она должна подойти к кондитерской на главной площади своего города. Там ее
будет ждать юноша, который так же, как и она, почувствовал одиночество, теряя
время на чтение этой книги. Пусть они вместе сядут за столик в кондитерской и
сопоставят мужской и женский экземпляры своих книг. Между ними есть разница.
Когда они сравнят короткую, выделенную курсивом фразу последнего письма
женского и мужского экземпляра этого словаря, вся книга для них сложится в одно
целое, как партия в домино, и тогда она перестанет иметь для них какой бы то ни
было смысл. Они начнут бранить лексикографа, но им не стоит слишком увлекаться
этим из-за того, что последует дальше, потому что то, что последует дальше,
касается только их двоих и стоит гораздо дороже,чем любое чтение.
Я вижу, как они раскладывают на уличном почтовом ящике
свои бутерброды и едят их, сидя обнявшись в седлах своих велосипедов,